Анастасия Махомет: «Это не был служебный роман. Я перестала быть начальником, а потом у нас начались отношения»

За создание медслужбы Полка Калиновского бывшая командир медроты Анастасия «Север» Махомет от беларуских властей получила обвинение по 12 статьям уголовного кодекса, а от украинских — орден «За мужество» 3-й степени, беларуских демсил — медаль «Гонар і годнасць».

Сейчас Анастасия в Объединенном переходном кабинете занимается проблемами наших добровольцев и их семей. Спустя полтора года после увольнения со службы она продолжает жить в Украине, думает, возвращаться ли ей в медицину, и пишет книгу о беларусах.

«Беларусы с временным видом на жительство не имеют права пользоваться банковскими услугами»

— Тюремный срок, к которому вас приговорили в Беларуси — 18 лет — даже звучит страшно. Как вы узнали о приговоре?

— Узнала, как все, из СМИ, — смеется Анастасия. — Он точно если не самый большой, который дали женщине, то один из самых больших.  

Интересно, что я вроде как даже не подвергалась репрессиям, у меня было одно задержание, связанное с профсоюзом студентов, но тогда меня отпустили и административное дело закрыли. А потом сразу суд — и 18 лет.

Я не отношусь серьезно к этому приговору и к этой цифре, потому что для меня этот режим не является правовым, соответственно, все их решения — это филькина грамота.

С другой стороны, такой приговор и все, что они творят, избавил меня от моральной дилеммы при смене гражданства. Теперь я украинка.

— Беларусам очень сложно получить гражданство в Украине.

— К счастью, в отношении военных изменилось законодательство, и новые условия для разрешения на эмиграцию и получения гражданства гораздо реалистичнее прежних.

Одно то, что теперь военные не обязаны предоставлять все эти справки, в том числе о несудимости, уже большое дело для тех, кто воюет или воевал за Украину.

Также теперь можно подаваться с просроченными паспортами, чего раньше нельзя было. И это тоже актуально для беларусов, которые не могут вернуться в страну.

Стало проще подаваться тем, кто уволен в связи с решением ВЛК (Військово-лікарська комісія) после ранения, тем, у кого есть госнаграды.

И еще очень важно, что сейчас достаточно отслужить год по контракту, а не три, как раньше, чтобы подаваться на гражданство.

Отсутствие документов может испортить жизнь любому. Для военных, наконец, появилась возможность их получить. Поэтому в Украину хотят вернуться ребята, которые уехали и живут в других странах.

Например, мой знакомый несколько лет не мог расписаться с украинкой, так как у него не было документов. Поэтому после увольнения он уехал и даже получил защиту в Польше, но теперь вернется, надеюсь, получит гражданство и, наконец, женится на любимой женщине.  

К сожалению, в плане легализации ничего не изменилось для гражданских лиц. По-прежнему, чтобы подаваться на гражданство, нужно пять лет проживать в Украине легально.

Но у многих беларусов заканчиваются паспорта, а вернуться в свою страну они тоже не могут из-за репрессий.

Особенно меня беспокоят смешанные браки, в непонятном положении находятся беларуски — жены украинских военных. Их дети получают украинское гражданство, а самим женщинам дают «посвідку на постійне проживання» (украинский аналог ПМЖ).

При этом, когда заканчиваются их беларуские паспорта, для выдачи украинских документов у них требуют справки о несудимости. Разумеется, жена военного не может ни поехать в РБ, ни обратиться за такой справкой в консульство в Польше.

К тому же, чтобы выехать из Украины, нужен паспорт. Без него можно только подаваться на беженство в Польше, но тогда они очень долгое время не смогут попасть в Украину.

Еще одна категория беларусов, которые жили в Украине и десять, и двадцать лет, и даже всю жизнь. Просто они никогда не задумывались о смене гражданства, потому что это не играло никакой роли. И они тоже оказались в правовой ловушке в случае окончания срока действия паспорта.

Даже если бы кто-то из них решился обратиться в консульство в Польше, то, опять-таки, чтобы выехать, нужна виза. Но поставить ее некуда.

И все-таки перемены, которые происходят в последнее время, в том числе и благодаря изменению отношения украинской власти к беларуским демократическим силам, вселяют надежду, что все эти бюрократические вопросы сдвинутся с мертвой точки.

И наша задача, моя в том числе, продолжать говорить о беларусах и озвучивать то, что нас волнует.

— Вы занимаетесь непосредственно проблемами добровольцев. Что это за проблемы?

— Больше всего, как сказала, связано с легализацией. Причем не только самих военных. По закону беларусы, которые служат, могут привезти сюда своих родных, и те будут иметь право получить вид на жительство.

Но загвоздка в том, что беларусы с временным видом на жительство не являются резидентами, а значит, не имеют права пользоваться банковскими услугами.

Из-за того, что они не могут открыть счет в банке, они не могут и официально пойти работать. Поэтому кто-то подрабатывает нелегально, а кто-то живет за счет мужа-военного. Если, не дай Бог тот погибнет, семья вообще остается без средств к существованию.

И вот реальный кейс: у жены пропавшего без вести, которая, по сути, была «нелегалкой», остался единственный путь — выехать в Польшу и подаваться там на беженство. Но тогда она даже на похороны не сможет приехать.

И таких взаимоисключающих моментов много, когда люди попадают в условиях, при которых в любом случае могут нарушить закон.  

Те же военнослужащие обязаны на территории Украины легализоваться, и это, как уже сказала, стало гораздо проще. Но есть люди, у кого утрачен паспорт, например, сгорел, то есть нет физически даже просроченного.

И вот никакой процедуры без паспорта или по его восстановлению не существует. А подаваться на беженство комбатанты не могут.

На самом деле я и раньше по мере возможности помогала решать какие-то проблемы добровольцам, просто тогда делала это точечно, конкретным людям. А теперь расширяю объем помощи.

«Перестала ходить на похороны — и у меня уже большое количество друзей и знакомых в бесконечных командировках»

— Помню, когда вы уходили из Полка Калиновского, вам и самой было тяжело, и некоторые сослуживцы, с которыми я разговаривала, прямо до слез это воспринимали. Как вам удалось закрыть эту страницу?

— На самом деле, вопрос был буквально в выживании. У меня аутоимунный тиреоидит. Спалила себе щитовидку до такой степени, что она не работает, и я полностью на заместительной терапии.

У меня практически отсутствует иммунитет. Вот недавно попала под дождь, но даже промокнуть не успела, и все равно тут же началась ангина. В фронтовых условиях это вообще было ужасно.  

За год до увольнения я два раза переболела гайморитом, пиелонефритом, просто бесконечно болела какими-то вирусами и простудами, не могла восстановиться.

После увольнения мне понадобился год, чтобы более-менее прийти в норму, с диетами, со всеми необходимыми препаратами. То есть я понимаю, что дальше службу просто не выдержала бы физически.

— Вы рассказали о физическом восстановлении. А как с ПТСР, с тем, что называется «накрывает». У вас бывает такое?

— У меня очень острая реакция на некоторые громкие резкие звуки, например, когда хлопают металлической дверью или когда едет поезд.

Мой организм сначала пугается, а потом я уже осознаю, что это не опасный звук. И это если звуки не похожие на что-то страшное.

Если же это звуки, похожие на что-то страшное, тогда вообще все плохо, можно поймать «паничку» (паническую атаку). Не знаю, почему в Украине еще не запретили мопеды, обычные, на которых ездят.

Дело в том, что их звук очень похож на звук летящего дрона, их даже так называют — «мопеды». И вот на этих обычных транспортных средствах любят ездить почему-то рано утром, когда еще нет других звуков.

А у меня после контузии проблема — я не могу определять направление звука, то есть слышу, но не понимаю, откуда он — полная дезориентация.

Как-то гуляли с собакой рано утром осенью, еще не рассвело до конца. И вот слышу, как мне показалось, дрон, который быстро приближается. Это был обычный мопед, но и я, и собака поймали паническую атаку. Оба очень сильно перепугались.

Мой Серый тоже «птсрник», у него было осколочное ранение, видимо, до сих пор свистит ухо, по крайней мере, он ведет себя так, как будто свистит. И у меня со временем стало свистеть в ухе, это очень неприятные ощущения.

Я абсолютно не выношу шум. Не могу ездить в метро без шумопоглощающих наушников. Они в принципе хорошо работают. Также стараюсь избегать поездок в час-пик.

Иначе у меня начинается паника вместе с агрессией, хочется просто всех вокруг раскидать, чтобы возле меня никого не было. Несколько раз даже пришлось выйти из метро, чтобы успокоиться.

Но все равно у меня, можно сказать, лайтовый вариант ПТСР, я хотя бы сплю по ночам и не падаю под скамейки метро, когда громко едет поезд.

А вот к обстрелам, наоборот, видимо я так привыкла, что даже когда что-то взорвалось недалеко от моего дома, проснулась, посмотрела, что окна целы, и уснула снова.  

— Общаетесь ли с бывшими побратимами? Вряд ли, наверное, у вас появляется желание вернуться?

— А вот, не поверите, хочется вернуться. Понимаю, что делала и что могла бы еще сделать (вот интервью, которое Анастасия давала «Салідарнасці» осенью 2022 года, — С.).

Я уже достаточно глубоко была погружена в детали, могла организовать любую эвакуацию. Еще до войны интересовалась военной медициной, изучала. И у меня получалось продумывать даже какие-то нестандартные планы. Это ощущение, что ты на своем месте и точно знаешь, что делать, особенное.  

А теперь, будучи гражданкой Украины, я вообще могла бы стать офицером и построить военную карьеру. Но осознаю, что просто убью себя на службе. К сожалению, это больше несовместимо с моим состоянием здоровья.

Конечно, есть люди, с которыми продолжаю общаться. Бывает, что звонят коллеги, о чем-то спросить или рассказать.  

— Вы также узнаете о ранениях бывших побратимов и о гибели. Отсюда это как-то по-другому воспринимается?

— Очень переживаю, когда у кого-то тяжелые ранения. А вот к смерти у меня стало странное отношение. Я не вижу ребят убитыми, перестала ходить на похороны — и у меня уже большое количество друзей и знакомых в бесконечных командировках. Я не видела их мертвыми, и они для меня не мертвы.

— Я в прошлом году записала интервью с нашим добровольцем с позывным «Лыч», и через неделю он погиб. До сих пор не удалила наш чат, где мы с ним обсуждали интервью, до сих пор не верится.

— «Лыч» был парень озорной. Помню, еще в 2022 году они с другом взяли машину, чтобы поучиться водить, перевернулись и чуть не погибли. Я очень испугалась тогда за них, ругала «Лыча», который сидел за рулем.

Он ведь совсем молодой, практически подросток. Когда погиб, я это чуть пережила и тоже не пошла на похороны. Для меня он все еще живой.

Больше скажу, мой лучший друг погиб в Бахмуте вместе с Мирославом Лозовским. Недавно было три года со дня их смерти, а я до сих пор пишу ему сообщения.

«Я впервые в отношениях, где могу позволить себе лениться и ничего не делать»

— Как вы пережили эту зиму в Украине?

— Я живу в Броварах, дом у меня «электрический», квартира на 11 этаже. У нас бывало по 2-3 суток без света, отопления, а часто и без воды.  

Но я подготовилась: у меня есть экофлоу (портативная зарядная станция), газовая горелка, зимний спальник, электрическая простынь. Дома ходила в термобелье, флисовом комбинезоне, иногда и в шапке, чтобы уши не отморозить.

Я живу с кошкой и собакой. Собака грела меня, а я кошку, та была со мной на диване на электропростыне.

Заряжаешь экофлоу, а потом рассчитываешь, чтобы электричества хватило на простыню, на зарядку чего-нибудь и по мелочам. Те, кто жаловался, что продукты в холодильнике портятся без электричества, просто не были на фронте. Вывеси все за форточку, и не будет проблем.

Вообще, после службы не могу сказать, что для меня эта зима была тяжелой, она была местами неудобной, потому что надо было все время подстраиваться, например, дают свет только на два часа, их нужно поймать. Но, по моему восприятию, это не было катастрофой.

— Было ли у вас желание уехать из Украины и жить в других условиях?

— Во-первых, у меня есть вторая половинка, мужчина, который служит, и без него я уехать не могу. Во-вторых, тут я понимаю, чем могу заниматься.      

Допустим, чтобы вернуться в медицину, мне нужно переучиваться в другой стране практически полностью, поскольку не успела пройти интернатуру. Пока не вижу в себе ресурса.

— А если вернетесь в медицину, каким специалистом?

— Я должна была стать онкохирургом, ассистировала на операциях. Некоторые были довольно сложные и длились 8-9 часов. Такую даже физически выдержать тяжело. Понимаю, что в своем нынешнем состоянии так не смогу.

Но если я все-таки найду в себе силы и стану снова учиться, то, пожалуй, занялась бы офтальмологией. Мне это тоже интересно. Это тоже хирургия, но менее физически затратная. 

— Насчет второй половинки, вы познакомились на фронте или уже после увольнения?

— Познакомились на войне. Он тоже беларус, который приехал воевать в Полк Калиновского. Его позывной «Тёзка». Какое-то время он служил в моем подразделении на медэваке, то есть я была его начальником. Но это не был служебный роман. Я перестала быть начальником, а потом начались наши отношения.  

— Говорят, что на войне чувства более обостренные?

— Восприятие обостренное, эмоции выглядят реально ярче. Ты каждый раз осознаешь, что это может быть твой последний день, поэтому острее все ощущаешь.

— А как в условиях фронта проходит начальный конфетно-букетный период?

— У нас был кофейно-бутербродный период (смеется). Это когда втихаря сварить кофе, сделать бутерброды и подсунуть мне. Такая неожиданная забота. И все остальное складывалось из каких-то таких же мелочей, очень важных в нужный момент.

А потом ты просто понимаешь, что это твой человек. Вернее, сначала вместо того, чтобы слушать, что он говорит, ты вдруг залипаешь на его глаза…

— То есть любовь везде начинается одинаково.

— На самом деле я впервые в отношениях, где могу позволить себе лениться и ничего не делать. Вот он приезжает, я ложусь под бочок, мы заказываем пиццу, чтобы не готовить, — и весь мир подождет.

— Часто ли получается встречаться?

— Иногда видимся раз в полгода, но стараемся чаще. Сейчас «Тёзка» — связист. Бывает, он сутками занят и спит по два часа, но бывает, что у него обычная загрузка, и тогда я могу его навестить.

Но мы постоянно на связи, в непрерывной переписке 24 на 7, без «здравствуй» и «до свидания». Он мне присылает фоточки собачек, знает мое слабое место. Шутит, что однажды приедет, а у меня восемь собак в квартире. Но и сам любит животных.  

— Мечтаете ли вы о времени после войны или хотя бы после службы?

— Мы хотим себе дом на хуторе, вдали от всех, адрес которого никому не скажем (смеется). Желательно, чтобы он находился у воды. И еще там точно будут качели. Это мое условие.

— Что, кроме общения с близкими и животными, вас радует и занимает сейчас?

— Я не могу без творчества. Например, много вяжу, вяжу все подряд: игрушки, одежду. Мне это нравится и меня это успокаивает. Вот сейчас мы с вами говорим, а я довязываю кардиган.

А еще, не поверите, меня тянет писать. Нашла свою книгу про протесты, когда-то она была опубликована на Литрес, но, поскольку это русская платформа, там давно ничего нет.

Я хочу восстановить эту книгу, причем есть возможность перевести ее на беларуский язык.

— О чем она?

— Она была написана в 2021 году и посвящена событиям, связанным с Романом Бондаренко. Там все — от момента, когда мы узнали о нем, потом о том, как переживали за него, о его чудовищной смерти, и, конечно, о протестах.

Это такая документально-художественная книга с вымышленными персонажами, но о реальных событиях. Плюс я уже задумала вторую часть про этих же героев, только на войне.