Николай Халезин: «Современное искусство – это поле боли и поле боя, а не ренессанса или красоты»

В этом году открытие 61‑й Венецианской биеннале – одного из самых известных форумов международного искусства – ознаменовалось небывалым всплеском интереса к беларускому павильону. Многие ведущие мировые СМИ посвятили ему большие статьи, а Financial Times включила его в число пяти лучших.

Своеобразное «параллельное» название павильона Official. Unofficial. Belarus словно художественная фиксация нынешней парадигмы страны, в которой любое творчество, мысль, высказывание вне разрешенных и жестко контролируемых государством ментальных установок попадает в «параллельное» пространство, часто суживающееся до размеров тюремной камеры.

И совсем не случайно именно тема несвободы, в том числе физической, воплотилась не только в картинах Сергея Гриневича, но и в музыке Ольги Подгайской, в голосах мировых звезд Сэра Стивена Фрая, Дамы Джоанны Ламли, Джуда Лоу и Джиллиан Андерсон, рассказывающих истории беларуских политзаключенных, и даже в реальных тюремных запахах и специально изготовленных известным датским шеф-поваром Расмусом Мунком облатках. Словом, в минорных тональностях – как и сама биеннале, чье нынешнее название In Minor Keys созвучно мировому настроению.

Куратором проекта стали Даниэлла и Наталья Каляды – дочь и супруга Николая Халезина, руководителя Беларуского Свободного театра.

«Салiдарнасць» поговорила с Николаем Халезиным о бэкграунде, смыслах и эмоциях Венецианской выставки.

– Первая мощная новостная волна после открытия схлынула, градус напряжения слегка снизился, ты уехал из Венеции, а твои дочь и жена остались там, чтобы работать дальше. И как сейчас, отойдя на полшага и выдохнув после, как я понимаю, крайне сложных месяцев подготовки ты оцениваешь проект? Ожидания или, может быть, надежды оправдались?

– Я бы не сказал, что новостная волна совсем схлынула. Каждый день к Наташе и Дане обращаются медиа с просьбой об интервью. Каждый день в павильон приходит не менее тысячи гостей и посетителей. Наверное, это можно назвать успехом.

Хотя, если честно, я был единственным в нашей семье, кто не верил в этот проект.  Потому что понимал: это задача, которую решить почти невозможно.

Я впервые начал вести переговоры с министерством культуры Беларуси о национальном павильоне на Венецианской биеннале еще в 1989 году. Тогда еще был павильон СССР, но я сказал заместителю министра, что все идет к кардинальному изменению геополитической ситуации, и сейчас мы можем заложить основы для будущего.

Но, как известно, нет лучших временщиков, чем чиновники. Поэтому он ответил: вот изменится система, тогда и поговорим.

Она изменилась, и в следующий раз я пришел к ним в 1991-м все с тем же предложением. В ответ мне выкатили список художников, которых министерство предлагало в качестве возможных участников проекта. На это я им сказал, что такая система в данном случае не работает.

В общем, не смог я никого убедить. Да что там убедить – чиновникам невозможно было даже объяснить, что такое Венецианская художественная выставка.

– Видимо, как и сейчас: последний раз с официальным павильоном Беларусь участвовала в 2019 году.  Однако еще более сложная задача – убедить жюри биеннале в том, что твой проект достоин быть на одной из самых известных мировых арт-площадок.

– В этом году от разных стран пришло 465 заявок на открытие параллельных павильонов. По моим прогнозам, должны были отобрать 20, но почему-то расщедрились и дали 31 место. Однако все равно шансы оказаться в числе этих 31 были очень призрачны, особенно учитывая то, что Беларусь в мире считают соучастником войны в Украине.

Но Наташа и Дана сказали, что мы можем побороться. Я согласился с их точкой зрения, однако мой прогноз колебался в пределах 3-5% возможного положительного решения. К счастью, я ошибся.

Нужно сказать, что решение по параллельной программе принимается за три месяца до открытия выставки. И за это время тебе надо собрать деньги – а это как минимум около миллиона евро, причем на любой павильон.

Сюда включены работы не только собственно по созданию павильона, но и логистика, коммуникация, согласование. А согласований столько, что в какой-то момент мы с Наташей поняли, что легче поставить две оперы, чем сделать один павильон. 

Мы отсмотрели около 40 локаций для павильона, прежде чем остановились на одной из самых старых церквей Венеции San Giovanni Evangelista – она существует с XV века. И нам нужно было внести арендную плату со дня начала выставки до ее окончания, которое состоится в ноябре. А это четверть миллиона евро.

Еще, например, мы должны были отреставрировать орган и согласовать с одной из специальных местных организаций вывоз и реставрацию картин старых мастеров, которые находились в церкви.

А потом из Варшавы, где изготавливали все объекты выставки, ты доставляешь их в Венецию, перегружаешь там на лодки, везешь к месту павильона, устанавливаешь и так далее. То есть нам всем казалось, что это безумие, которому не будет конца.

– А как колосья пшеницы перевозили? Их же около 55 тысяч?

– Мы выбирали их из приблизительно 250 тысяч колосьев. Все это происходило в Варшаве, в большом ангаре. Мы позвали бывших беларуских политзаключенных поучаствовать в нашем проекте, и они все эти колосья отсортировали и упаковали в отдельные снопы, которые потом увезли в Венецию. Таким образом мы не только решили задачу, но и финансово помогли бывшим политзаключенным, что было одной из наших миссий.

– Где ты нашел деньги на проект?

– Это в основном заслуга Наташи и Даниэллы. Еще на стадии подачи заявки мы начали разговаривать с нашими друзьями-бизнесменами. Не только беларускими, однако впервые в моей практике именно они закрыли большую часть нынешнего проекта, что для нас суперважно.

Мы не могли прийти, например, к американцу или британцу, которые поддерживают театр много лет, и попросить денег на весь проект, потому что они бы нам сказали: слушай, ну это же беларуский национальный павильон, и если нет в этом беларуских бизнесменов, то это очень странно.

И вот что интересно, в Беларуси Венецианскую биеннале не обсуждали уже 125 лет, а тут вдруг такой информационный поток. Один из бизнесменов сказал мне: я обошел 15 павильонов, наш – лучший. Ключевое слово – «наш»: он не сказал «павильон Беларуского Свободного театра», а сказал «наш павильон». И не только павильон – это наша страна, которая представлена на самой крупной художественной площадке мира. 

– Я знаю, что музеи из разных стран уже обращались с предложением о размещении беларуской экспозиции после окончания биеннале.

– Да, есть такие предложения. Не буду сейчас говорить обо всех, но, например, в нашей выставке заинтересован Варшавский музей современного искусства. С представителями других музеев мы встречались и еще будем встречаться.

Однако в связи с этим для нас важен не просто какой-то авторский творческий успех, а то, что твоя страна находится в контексте элиты мирового искусства очень долгий промежуток времени – возможно, несколько лет.

– Кроме высоких оценок и даже восторгов была ведь и критика? Как ты к ней относишься? 

– Честно скажу, я почти не читаю критику. Про свои спектакли или проекты я в сто раз больше могу сказать негативного, чем любой критик. Я знаю о своих ошибках, я их вижу, включая и нынешний проект.

Некоторые люди мне говорили и писали в комментариях: почему вы говорите о проблемах, это же искусство, надо говорить о красоте Беларуси. На что я всегда отвечаю: это же не выставка достижений народного хозяйства! Современное искусство – это поле боли и поле боя, а не ренессанса или красоты. К сожалению.

– Было ли политическое влияние на решение жюри об открытии неофициального беларуского павильона? Многие в мире знают о том, кто такой Лукашенко и что происходит сегодня в Беларуси: о преследованиях, репрессиях, арестах.

 – Нет, такого влияния не было, потому что все заметные павильоны, все заметные художники, представленные на выставке, говорят о социальных проблемах. И мы выиграли право на открытие павильона не потому, что Лукашенко и Беларусь, а потому что ты берешь локальную тему и погружаешь ее в международный контекст. И если это не совпадет с контекстом, не раскроется, то никто этого не примет.

Именно поэтому мы говорим о камерах слежения, распознавании лиц, спецслужбах. И когда приходит в наш павильон американец и видит крест из камер слежения или людей в масках на картинах Сергея Гриневича, он думает не о Беларуси, а об ICE (Федеральное правоохранительное агентство США, которое отвечает за соблюдение иммиграционных и таможенных законов и выполняет функции службы по депортации – С.), убивших двух мирных американцев.

Знаешь, для меня открытие выставки стало идеальным миром. Оно было невероятно красивым: пришло очень много людей, и далеко не все смогли попасть внутрь церкви San Giovanni Evangelista.

Были наши талантливые соотечественники, которые участвовали в открытии вместе с мировыми звездами. Вот такой мир был для меня идеальным.

– Один из экспонатов – огромный шар с запрещенными в разных странах книгами. Ты не опасался, что возникающие ассоциации с мифом о Сизифе будут как о метафоре напрасного, бессмысленного труда?

– Я отношусь к этому мифу как к известной ситуации со стаканом, который для кого-то наполовину полон, а для кого-то наполовину пуст. Для меня это не история напрасного труда, это история об упорстве познания.

То есть ты должен все время поднимать этот шар – бесконечное количество раз. Я его замыслил еще в спектакле нашего театра «Собаки Европы» по книге Альгерда Бахаревича. Шар бесконечно скатывался вниз, а голый человек толкал и толкал его вверх.

На выставке под этим шаром – раздавленный ковш экскаватора, который закатывал в землю книги Бахаревича, в частности, те же «Собаки Европы», тираж которых арестовали и уничтожили. Поэтому если этот шар Сизифа падает, то он раздавливает экскаватор. Однако затем его снова нужно поднимать, потому что экскаваторов много, а камень познания один.

– Поговорим о мировых звездах, чьи голоса звучат в павильоне, рассказывая истории беларуских политзаключенных – о Стивене Фрае, Джуде Лоу, Джиллиан Андерсон, Джоанне Ламли (известная британская актриса, Дама-командор ордена Британской империи – С.). Ты с ними хорошо знаком, а с некоторыми если не дружишь, то приятельствуешь. Как это произошло?

– Нужно просто понять, что эти знаменитости в моей жизни не знаменитости. Мы работаем в одной индустрии. С Джудом Лоу, например, познакомились, когда он пришел на репетицию спектакля «Постигая любовь» Беларуского Свободного театра, где сыграл одну из ролей. Он тогда еще был женат на Сиенне Миллер, которая тоже играла в этом спектакле (создан на основе реальной истории Ирины Красовской и ее мужа, беларуского бизнесмена и общественного деятеля Анатолия Красовского, который бесследно исчез вместе с политиком Виктором Гончаром в 1999 году – С.).

Тогда, в день нашего знакомства мы попросили агентов Джуда и Сиенны поговорить с ними о том, чтобы записать видео, где бы актеры произносили фразу «Жыве Беларусь!». На что мне было сказано: ну нет, это невозможно, это политика.

Но уже после премьеры спектакля мы зашли в гримерку, где был Джуд Лоу и еще несколько актеров. Я закрыл дверь на ключ и сказал им: вы не выйдете отсюда, пока не запишем видео. Они сначала слегка опешили, а потом начали хохотать. В итоге мы все записали.

С Джудом мы много чего наделали. Например, впервые в истории сыграли спектакль в здании британского парламента. А его мама ходила на акции к посольству Беларуси в Лондоне.

Со Стивеном Фраем мы недавно обсуждали идею моей новой пьесы о четырех стариках, которым от 75 до 80 лет. И во время нашего разговора он сказал: тебе бы сейчас не со мной сидеть, а идти и писать ее, потому что те актеры, которых так хотят видеть зрители, в это время умирают, и ты должен успеть сделать с ними спектакль. И я прихожу домой и начинаю работать.

Многие актеры просто приходили на наши спектакли – Джиллиан Андерсон или Бенедикт Камбербэтч, например. С Джоанной Ламли мы познакомились после того, как благодаря ей гуркхи – этнические непальцы, служившие в британской армии, – стали получать пенсии от Великобритании. И у нас сложились очень хорошие отношения. 

И я хочу сказать, что для них наш проект – не просто участие в знаменитой биеннале. Они своими голосами «усиливают громкость» голосов тех, кто сейчас находится за решеткой в Беларуси.

– В одном из выпусков твоего подкаста гостем был Стивен Фрай, и ты попросил его сказать что-то вдохновляющее тем, кто вынужден был уехать из Беларуси, и тем, кто остался в стране и кому невероятно тяжело жить.

Он сказал, что в конце концов тираны исчезают в истории, а все, что есть хорошего и сильного в людях, остается: язык, музыка, песни, юмор, еда. Все то, что политике не под силу затронуть. Можно залить бетоном траву, но трава все равно прорастет.

Красиво, но может ли обнадежить не очевидное и непонятное по времени будущее?

– Думаю, может, но, наверное, далеко не всех. Тем не менее нужно по возможности находить некие алгоритмы нормальности и получать удовольствие от жизни, несмотря ни на что.

И когда мне говорят: вот, как ты можешь, ты где-то на пляже, а люди в это время сидят в тюрьме… Но я могу этим людям помогать, что и делаю. Однако мне не обязательно свою жизнь тоже делать тюрьмой. Как и многие мои друзья помогают: деньгами, советами, документами, поддержкой. В том числе те, кто финансировал создание нашего павильона в Венеции.

А что касается будущего – да, оно не очевидно, точнее, очевидно тревожно, по меньшей мере сейчас, при взгляде из 2026 года. Но Сэр Стивен прав: политике многое не под силу затронуть. И хотя сейчас она – бетон, а мы все – трава, так или иначе мы будем «прорастать» сквозь него.