«Из-за одного человека, который готов на все ради сохранения своей власти, нас просто выбросили из страны»

Максима задержали в Гродно за участие в акциях протеста в 2020 году и за репост в социальных сетях, обвинили по статьям Уголовного кодекса об оскорблении Лукашенко и содействии экстремистской деятельности. В 2023-м приговорили к 4 годам колонии общего режима. В 2025-м выдворили из Беларуси в составе большой группы политзаключенных.

— Вы уже больше месяца на свободе. Как чувствуете себя сейчас вне тюремных стен и в другой стране?

— Я еще до конца не пришел в себя, все было слишком неожиданно. Но надо это делать, чтобы как-то начать жить в нормальном обществе.

Чувство психологического давления и даже, наверное, угнетения пока никуда не ушло. Но я далеко не один такой.

Сегодняшняя власть сажает в тюрьмы ни в чем не повинных людей – только за то, что кто-то осмелился высказать свое мнение, что выступил против фальсификации выборов в 2020-м. Кроме того, идет давление на родственников политзаключенных. В итоге на них могут косо смотреть, например, соседи или коллеги по работе, потому что люди сегодня очень сильно запуганы, они боятся сами попасть под каток репрессий.

И все это отражается на обществе в целом – это как камень бросить в воду, и от него круги разойдутся.

Хотя в 2020-м все было по-другому, люди были возмущены тем, что происходило в стране, и хотели перемен. Рабочая солидарность была не пустым звуком.

После так называемых выборов, на митинг, который организовал наш независимый профсоюз, пришло много людей – наверное, больше половины завода. Там же были и сотрудники КГБ, которые за всем наблюдали.

Главной темой обсуждения стали нечестные выборы. Рабочие говорили о том, что есть доказательства фальсификации результатов.

Однако к забастовке на заводе наш митинг не привел – многие попросту испугались. Страшно потерять работу и средства к существованию, особенно если у тебя есть семья, о которой ты должен заботиться. И я не могу их в этом винить. Каждый выбирает свой путь.

— А вы какой выбрали?

— Я остался работать на заводе, хотя понимал, что ненадолго. Может быть, все-таки надеялся на перемены. Как показало время – напрасно.

В 2021 году по приказу директора «Гродно Азот» на всех производствах, на всех этажах административного здания были установлены телевизоры, которые круглосуточно работали, транслируя пропагандистские программы: как у нас на заводе все прекрасно, что санкции на нас никак не отражаются, предприятие успешно работает и все в таком духе. Хотя, конечно, это было не так.

Меня все это возмущало и оскорбляло. В какой-то момент понял, что мне на предприятии делать больше нечего. Написал заявление об уходе, но мне его не подписали и пригрозили, что уволят не по собственному желанию, а по статье.

Я взял отпуск, собираясь после него уйти с завода, но этим планам не суждено было осуществиться. В это время ко мне домой приехали сотрудники КГБ и забрали с собой.

Для меня это не было такой уж неожиданностью – я давно чувствовал, что хожу по лезвию ножа за свою позицию и деятельность в независимом профсоюзе. Уже потом я узнал, что к тому времени попал в списки «неблагонадежных», и меня, что называется, «пасли».

А первый раз я «засветился», когда пришел на прием к мэру Гродно в качестве представителя независимого профсоюза, чтобы обсудить вопросы сокращений на нашем предприятии. Этот момент, как выяснилось позже, попал в мое досье, которое было в КГБ. 

Я просидел в СИЗО восемь месяцев перед судом, и это было очень тяжело. Но даже представить не мог, что ждет меня дальше.

Я попал в колонию в Бобруйске. Я очень сильно храплю, и людей, которые сидели со мной в камере, это сильно раздражало, конечно. Я все это понимал, но контролировать себя, когда засыпал, не мог. Это попросту невозможно.

Поэтому они меня били, чтобы я не спал, срывали и прятали одеяло. А когда меня перевели в другой отряд, то там меня обливали водой ночью. Да и днем тоже, если я вдруг засыпал, например, сидя на стуле и читая книгу.

— И никого не было, кто оказал бы вам хоть какую-то поддержку?

— Там каждый сам за себя был, все выживали, как могли. Условия содержания были скотские: например, отопление нам включали только в середине ноября.

Попал я и в штрафной изолятор, где провел четыре месяца. Я даже не могу вам описать камеру, в которой сидел – там было хуже, чем в свинарнике. Туалетом служила дыра в бетонном полу, причем она была сильно загажена, потому что никто там никогда не убирался. Поэтому от всей этой вони тебе начинает резать глаза. Стены вокруг этой дыры полностью разрушены, пол в камере бетонный.

Зимой в ШИЗО было очень холодно. Видимо, за людей нас не считали, типа, обойдемся, померзнем, поболеем – им было плевать.

Кроме того, я не мог ни переписываться с родственниками, ни звонить им, ни деньги от них получать, чтобы купить себе что-то необходимое. Администрация мотивировала свои запреты тем, что они не являются близкими родственниками.

А за малейшее нарушение режима ты мог схлопотать дополнительный срок. Например, ты убрал камеру, а графики поменяли, и говорят: ты не убирал. Причем, это могло продолжаться сколько угодно: в беларуских тюрьмах администрация делает все, что ей вздумается, там же никакие законы не действуют.

У меня были попытки суицида, потому что уже психологически и физически не выдерживал. Я сказал начальнику колонии, что если мне добавят срок, то они получат мой труп. Поэтому меня не трогали. Однако сотрудники колонии настраивали против нас, политических, других заключенных. 

— Вы предполагали, что вас освободят вместе с другими политзаключенными?

— Нет. В тот день меня подняли в два часа ночи, велели одеться, быстро собрать вещи и выходить. Я спрашивал, куда мы идем. Отвечали, что ничего не знают.

Пробыл я на КПП полчаса, пытался выяснить, что происходит, но никто ничего не говорил. Затем привели еще двух политзаключенных, которые тоже были в неведении. Мы с ними сидели в так называемых «клетках». Потом еще…

Затем всех нас досмотрели и велели переодеться в гражданскую одежду. А у меня были только летние вещи, и я попросил оставить мне хотя бы телогрейку, сказал, что замерзну. Не сразу, но они согласились. Надели мне на голову шапку таким образом, чтобы были закрыты глаза, и я не видел, куда меня ведут.

А еще надели наручники. И поскольку их не могли застегнуть на перчатках, то перчатки выбросили, из-за чего у меня очень сильно мерзли руки.

Все, кто находился со мной в автобусе, тоже были в наручниках. И у меня были мысли, что нас вывезут в лес и просто убьют.

Ехали мы очень долго и по плохой дороге. Как потом нам сказали, делалось это специально для того, чтобы мы надолго запомнили.

В окрестностях Гомеля с нас сняли наручники, однако связали руки скотчем, а потом пересадили в другие автобусы. Отдали паспорта и заработанные деньги. Но какие там деньги – смешно просто, металлические копейки в конверте. Видимо, чтобы поиздеваться напоследок.

Через пару часов мы приехали к украинской границе, пересекли ее и поехали в Чернигов, в больницу. Пока ехали, видели разбомбленные дома – тяжело на это было смотреть.

Через три дня я оказался в Литве. Сейчас пытаюсь наладить свою жизнь, но события последних нескольких лет и все то, что пришлось пережить, пока не отпускают.

И, конечно, мне обидно, что нас просто выбросили из страны – из-за одного человека, который готов на все ради сохранения своей власти.