Ольга Зазулинская: «Я не складываю руки, потому что мой стакан наполовину полон. И нет другой страны, кроме Беларуси, в которую хочу вернуться»

Начало интервью читайте здесь.

— Когда в 2021 году я начала работать в фонде «Страна для жизни», очень много историй пропускала через себя, — говорит представительница Объединенного переходного кабинета по социальной политике. — Один мудрый и взрослый человек сказал: если по дефолту примешь, что все люди не идеальны — когда человек тебя удивит, это будет позитивная история, а если разочарует — уже будешь к этому готова.

Я себя к этому приучила. И стало намного легче. Иначе ты себя загоняешь во внутреннюю пустоту.

«Нет страны, которая может за нас бороться»

— В Объединенный переходный кабинет я пришла, чтобы попробовать сделать что-то, понимая, как работает гуманитарный сектор, как это выглядит с той стороны. Потому что политическое крыло не участвует напрямую в помощи. Оно адвокатирует возможность и привлечение ресурсов, чтобы правозащитный, гуманитарный, культурный сектор, медиа могли делать свою работу.

— Социальная сфера — дело неблагодарное: все всегда знают, куда, когда, для кого было бы лучше потратить эти деньги. Как выдерживать это давление и доказывать важность помощи — что уязвимых групп очень много, и они не подождут до лучших времен?

— Когда я только пришла в ОПК, представительство по социальной политике называли как бы в шутку Министерством политзаключенных. Меня от этого определения трясло. Не потому, что я считаю, будто политзаключенным не нужна помощь, а потому что уже тогда видела катастрофу.

Я говорила: ребята, мы захлебнемся. Посмотрите, какой поток людей идет из страны. Посмотрите возрастной срез: дети, женщины, пожилые. В разговоре с Сергеем Дроздовским мы обсуждали идею, что нужно делать социальный фонд поддержки для беларусов в эмиграции. Именно в эмиграции.

Потому что мы, к сожалению, сегодня не защищены даже программами интеграции стран фактического нахождения. Мы все уязвимы. У нас нет страны, которая может за нас бороться и отстаивать права.

Это беспрецедентная история, чтобы в эмиграции были созданы институции, которые работают для беларусов. Появились инструменты, которые позволяют, не побоюсь этого слова, выжить. Вы не представляете, сколько приходит обращений, когда людям нечего есть. Это страшно.

А когда я пришла в представительство по социальной политике, единственным направлением, которое развивалось, была помощь политзаключенным. Мы с Ириной МакЛейн меняли риторику. Нужно было переломить восприятие функции представительства.

В итоге многие направления по соцполитике мы включили под «зонтик» ОПК. Например, здравоохранение: Станислав Соловей и его команда делают много важных вещей.

Направление по миграционным вопросам взяли просто потому, что некому оказалось этим заниматься. Теперь работаем в связке с Офисом, Леонидом Морозовым и его командой.

Самое интересное, что от нас требуют системных решений, которые в силу собственных политик не могут принять определенные страны. Беларусы говорят: что вы делали все эти годы? А мы точечно спасали людей. И до сих пор это делаем. Недавний случай — Армения, был кейс по Украине.

Системное решение найти невозможно. Не потому, что мы плохие, а потому, что страны, в которых мы находимся и живем, работают в первую очередь для своих граждан. А беларусы очень уязвимы.

Конечно, хватает хейтеров. Я даже столкнулась со сталкингом от одной активистки. И все это списывалось на «внутренние разборки». Пришлось обрастать панцирем.

Но синими пальцами я не держусь: если кто-то считает себя более эффективным — пожалуйста, никто не против. Только нужно понимать, что приходишь не на зарплату. 10 месяцев мы с командой работали волонтерами.

Впрочем, Ольга Зазулинская говорит и про позитивный опыт критики. Светлана Мацкевич пришла с конкретными предложениями, что улучшить в организации встреч и помощи бывшим политзаключенным. Многие из этих идей уже включены в систему поддержки и работают. Потому что в демократии так можно: не сходиться во мнениях, но найти компромисс для лучшего результата.

«В соцсетях читаю больше не тех, кто хейтит нас тут, а беларусов изнутри»

— В вашей команде сейчас Анастасия «Север» Махомет — значит ли это, что беларусам в Украине станут получать больше поддержки?

— Украинское направление сегодня одно из самых сложных. На факт эмиграции накладывается война. Но многие беларусы все же решили остаться: кто-то жил в Украине и до 2020 года, кто-то не смог поступить иначе и волонтерит, кто-то ушел воевать.

Но украинская оптика сложная, многое иначе воспринимается. Беларусы в этой ситуации — под правовыми факапами, когда законодательство не решает их проблем. Это не вина беларусов, не вина Тихановской. Виноват Путин, который начал войну, и Лукашенко, который ему помогает.

Когда впервые прошел круглый стол с участием диаспоры и разных инициатив, не обошлось без конфликтов. И стал понятен, как бы это мягче сказать, масштаб нерешенных проблем. Задача была даже не помочь, а усилить тех, кто уже много лет работает, чтобы им было чуть проще выполнять свою миссию.

Иногда приходилось встречаться с людьми, и не говорить, кто ты — чтобы услышать людей, их проблемы. Было больно, но честно. Это скорее не хейт, а критика: чего те же добровольцы хотели от нас, от демократического сообщества, и чего не получили. Я вижу, где мы недоработали, упустили что-то.

По моему субъективному мнению, для беларусов в Украине все еще очень мало делается. Это надо менять, шаг за шагом. Почти вся работа непубличная. О многом не можем говорить, чтобы не лишиться этих инструментов.

То, что пришла Наста «Север» — огромная помощь. Раньше, если я сумела что-то сделать маленькое — уезжаю, и все на паузе. Теперь была больше двух недель в Украине, провели много важных встреч, много переделали — и Наста дальше с этим работает, уже налажена коммуникация.

Как официальный представитель ОПК, она может делать запросы и получать ответы. А как ветеранка, как человек, имеющий опыт легализации, она сама все это прошла и понимает проблемы изнутри. Поэтому все делает очень грамотно.

— А как сейчас узнавать, что болит беларусам в Беларуси, и можем ли мы повлиять на то, что происходит внутри страны?

— Я не утратила связи с людьми внутри страны. Это не огромное количество в общем масштабе, но беларусы из разных регионов, разных профессий и сфер деятельности, с разным социальным статусом. Такой необходимый минимум для того, чтобы понимать проблемы внутри.

И в соцсетях я больше читаю не тех, кто хейтит нас тут, а беларусов внутри страны, их боли и переживания. Даже если порой это эмоции и обвинения.

Но говорить о том, что мы сегодня влияем на процессы в стране, конкретно в моей сфере — будет абсолютным враньем.

Пока я не могу изменить законодательство, подходы. В Беларуси для системы это маркер небезопасности: если вдруг появляется человек, который считает, что жизнь беларусов должна стать лучше.

Что я могу делать на своем месте? Я — голос этих людей. Могу рассказывать про то, как они живут, с чем сталкиваются, какие правовые рамки для них там. И адвокатирую создание программ, которые будут направлены именно туда.

Просто тема беларусов внутри страны настолько сенситивная, что мы никогда это не подсвечиваем. Ведь любое наше слово, которое минимально может идентифицировать человека, приведет к последствиям: репрессиям, заключениям, эвакуации. И хорошо, если люди успеют уехать. А есть множество примеров, когда не успевают.

«Дети никогда не упрекнули, поняли и приняли мой выбор»

— Как удается совмещать помощь другим и заботу о себе, внимание близким? Ведь и психологам нужны супервизии, и всем помогающим — какие-то перерывы, чтобы не выгореть…

— Расскажу две смешные истории. Мы долго жили здесь вчетвером в двухкомнатной квартире: я, сын и его девушка, дочь. Потом сын пошел работать на LRT, невестка устроилась на хорошую работу, и они съехали. Сын, отдавая ключи, говорит: мам, можешь заселять своих беларусов, места стало больше.

У нас действительно за эти годы жило огромное количество и беларусов, и украинцев. Как говорила моя бывшая свекровь, «дом колхозника».

А еще как-то у повзрослевшей дочери спросили: Настя, тебе хватает маминого участия? Та ответила: а у мамы никого нет, кроме ее беларусов и политзаключенных. Она живет ими, а мы привыкли.

Так сложилось, времени вечно нет. Разве что поздно ночью, перед сном, находишь пять минут, чтобы поболтать с ней про секретики. Но мои дети воспитаны так, что мама — лучший друг. Тот человек, которому можно рассказать все, даже в чем сам себе боишься признаться. Дочери завидуют друзья, что мы можем так общаться. Для меня было важно выстроить это и сохранить.

Может быть, дочка обижается, что мы не можем поехать в отпуск вместе. Но у меня отпуска в принципе нет. В прошлом году провела его в лагере с детьми, не было денег пригласить вожатых за гонорары — мы поехали волонтерами.

Вообще, больше пяти лет я не была в отпуске. Один раз взяла с пятницы по понедельник четыре дня, которые были выходными в Литве — так все смеялись.

Наверное, как мама я недостаточно времени уделяю своим детям. Но вместе с тем очень ими горжусь: они никогда не упрекнули, поняли и приняли мой выбор. Это дорогого стоит.

Да, я время от времени выгораю. Я проживала историю каждой семьи политзаключенных, а их тысячи. Вообще у нас всех травма свидетеля. Вопрос в том, выгораешь ли ты к вечеру, а утром встаешь с запасом злости и желанием сделать больше, или нужно время, или экстренная терапия, потому что совсем плохо. Важно признавать это и не стесняться брать помощь.

Личную жизнь, говорит собеседница «Салідарнасці», она «поставила на паузу». Не только отношения, вообще все. Лишь недавно впервые за пять лет позволила себе замедлить бег, чтобы вынырнуть из работы и вновь стать просто женщиной со своими «хотелками», радостями и печалями:

— Пока пробую, но получается плохо (Смеется). Впервые за шесть лет сходила в кино — в Украине, на премьеру. Была безумно рада.

Пару лет назад съездила на концерт в другую страну. Мои друзья из Беларуси купили билет, мы незабываемо провели время. Побыть с людьми, которые дороги — для меня это лучшая терапия.

Плюс пробую разрешить себе ошибаться, жить неидеальную жизнь, начинать что-то заново — как человек, который восстанавливает утраченные навыки.

«Будешь самая модная зататуированная бабка!»

— Знаю еще об одной очень личной вещи, которую вы себе позволили, не оглядываясь на то, кто что скажет. Тату. Было четыре татуировки, все со смыслом — а как сегодня?

— Я делаю татуировки для себя, но выставляю их в социальных сетях. Чтобы увидели люди, с которыми я не могу разговаривать в силу безопасности, но они читают меня без подписки.

Плюс к тем четырем появились еще две татуировки. Одна парная с дочерью: это модный молодежный тренд, слово «любовь», зашифрованное по международной классификации болезней ВОЗ. Один из наших бывших политзаключенных, врач Саша Телего, увидел и оценил креатив.

Еще одна татуировка — цитата Цицерона «non nobis solum nati sumus ortusque nostri partem partria vindicat, partem amici» (Не только для нас мы родились; наша страна, наши друзья, имеют долю в нас). Это, скорее, про ценности, про мой выбор: я выбрала такой путь, принадлежать какому-то действию, которое приведет к решению для всех.

А на месте первой татуировки-василька теперь огромный рисунок на всю спину. Сделала его не так давно в украинско-беларуской тематике, с цитатой поэтессы Лины Костенко — мне хотелось соединить свои корни и меня настоящую.

Дети в шоке: ну мать, ты даешь, такая татуировка в почти 48 лет. А мне очень нравится. С момента, как тату стали популярными, хотела себе. Всегда останавливало, а что скажут, а как посмотрят. Позволила уже в эмиграции, чувствуя себя свободной.

И это точно не последний рисунок, уже есть следующий эскиз. Мастер, девочка-беларуска, чувствует меня и рисует то, что мне больше всего нравится. А хороший друг, который живет в Америке, говорит: «Зазулинская, ты будешь самая модная зататуированная бабка!».

Да, отвечаю, буду чилить на берегу океана с внуками — надеюсь, что третья мировая не случится.

— Многие отмечают ваше чувство стиля. Это тоже следствие жизни в свободной стране, приобретенный навык или врожденное?

— Это от мамы. Она была очень стильная, с хорошим вкусом — даже живя в Советском Союзе, она одевалась модно. Я не помню ее некрасиво одетой, непричесанной. У нее была одна, но дорогая помада, одни, но итальянские туфли. И понятие красоты, моды — от нее.

Даже когда денег хватало только на еду, я пошла подрабатывать, чтобы иметь возможность покупать себе какие-то вещи. После того, как бросила танцы, сильно располнела, комплексовала: не было на меня модной и красивой одежды. Стала ее шить, придумывала модели, а швея-закройщица шила, как мне нравится и как ни у кого не было.

Потом уже пришла работать в торговлю, а это был двигатель моды: ты всегда видишь, что новенького, что в тренде. Хотя желания соответствовать моде у меня никогда не было, хотелось иметь свой стиль и выглядеть так, как себя чувствую внутри.

Икона стиля, которой я восхищаюсь и хотела бы дорасти до такого уровня — это Оля Чекулаева. Обожаю! В ее «свои годы» хочу выглядеть так же легко, стильно, гармонично и быть в такой синергии с жизнью.

— Вы говорили, что Вильнюс нравится, но дом — в Беларуси. А где именно, в Минске или в Столбцах, где прошло детство? Куда обязательно хотелось бы вернуться?

— В Столбцы. В родительский дом (если его не продадут по решению суда). Этот дом, Неман в трех минутах ходьбы, дубы, куст роз, которые посадила моя мама и которые расцвели только на следующий день после того, как ее не стало — там мое место силы.

Не уверена, что буду там жить. Но это про что-то очень важное во мне. И в 2020 году я наблюдателем была именно в Столбцах, понимая, что там нужна помощь активистов.

У каждого свое определение родины. Для меня родина — родительский дом, тот воздух и та река, с которыми связаны наилучшие эмоции.

И я не складываю руки, а продолжаю делать то, что делаю. Потому что мой стакан наполовину полон. Потому что для меня нет другой страны, кроме Беларуси, в которую хочется вернуться.

И каждый из нас на своем месте может сделать свой вклад в эту общую цель. Как говорят украинцы словами Шевченко, «Борітеся — поборете!».